Важным условием успешной политической деятельности служит четкое понимание того, что психический склад человека имеет множество более или менее ярко выраженных особенностей, составляющих в совокупности с другими качествами то, что принято называть национальным менталитетом.
О том, что нравы различных народов своеобразно преломляются в их политической жизни и способе правления, было понятно и известно еще древним. Геродот, Тацит, Полибий, Светоний оставили потомкам зарисовки социально-политической организации персов, скифов, германцев, галлов, римлян, других современных им этносов и племен, а также их поведения в различных ситуациях, связанных с борьбой за власть.
В середине XVIII века в европейской истории народы начинают трактоваться как своего рода коллективные личности, наделенные индивидуальными характерами (Монтескье, Кондильяк и др.). Несколько позже романтики, а вслед за ними Гегель, развивают учение о духе народа, понимаемом как заданная свыше форма отношения к миру и соответствующая этому программа его исторической самореализации.
Эти теории, кстати, оказали заметное влияние и на русскую философию, стремившуюся осмыслить природу российской государственности и своеобразие путей развития российского общества, что нашло свое выражение в понятии русской идеи.
Проблема перехода от метафизики национальных различий к их собственно психологической интерпретации была поставлена во второй половине XIX века М.Лацарусом¹²⁰ и X.Штейнталем, сформулировавшими концепцию нового направления в науке – психологии народов. Каждый народ (нацию) предлагалось рассматривать как особую психологическую связь, состоящую из отдельных звеньев – индивидуальных сознаний.
В дальнейшем эта концепция была развита основоположником экспериментальной психологии В. Вундтом, который совершенно отказался от неопределенного и весьма абстрактного понятия «народного духа» и поставил задачу выявления глубинных слоев человеческой психики путем изучения внешних проявлений в языке, мифах и обычаях.
Психология национальных различий в таком ее понимании, в первую очередь, ориентировалась на своеобразие культур. Вместе с тем, в рамках общей проблемы реконструкции психологических основ национальной культуры она затрагивала и вопросы политической жизни.
В качестве примера можно привести полный весьма проницательных характеристик труд А.Фулье о психологии французского народа. Полагая важнейшей чертой французского ума склонность к логически ясной схематизации, четкой определенности, максимально полному сведению эмпирических многообразий к общим идеям, столь ярко проявившимся в философском мышлении Декарта, Фулье выводит из нее безграничную веру французов в сильное государство. Оно означает для них не только собственно политический институт, но и некий универсальный логический принцип, приводящий всю социальную действительность к некоему рационально выстроенному порядку.
Поэтому, считал Фулье, фрондирующие при всяком удобном случае, недисциплинированные, дорожащие больше правом говорить, чем возможностью действовать, французы обыкновенно легко подчиняются сильной власти, полагая, что она сделает их счастливыми. Касаясь теоретических проблем психологии народов, Фулье связывает формирование национального менталитета с общением.
Именно в процессе общения, осуществляемом на базе национального языка, вырабатывается, с его точки зрения, единый способ чувствовать, думать и желать, отличный от присущего психике отдельных членов общества или их арифметической сумме. Стало быть, национальный ум как таковой нельзя реконструировать путем простого наложения множества отдельно взятых индивидуальных умов. Дело здесь не просто в каких-то повторяющихся или широко распространенных чертах, а в том, что национальный ум действует на индивидуальные как причина на следствие. Можно даже говорить об определенном давлении, которое он способен оказывать на психологию отдельных индивидов.
Кроме того, национальный ум шире, чем совокупное сознание ныне живущих представителей данного народа; он включает в себя и мышление прошлых поколений, действующее в веках через запечатленные в культуре идеи, чувства, нормы, эталоны и т.д. Поэтому о нации нельзя составить правильного и полного представления, изучая ее лишь в наличном на данный момент составе.
Вопрос о том, как возникает и развивается национальный склад ума и национальный характер, психология обычно трактовала плюралистически. Значительное место в этом процессе отводилось биологической наследственности, в частности, расовым особенностям. Но наряду с этим рассматривались природно-климатические факторы, географическое положение страны, культура, транслируемый из поколения в поколение коллективный исторический опыт, память о крупнейших событиях прошлого и т.д.
В целом здесь психологи пользовались преимущественно описательными характеристиками. Они выявляла национальные особенности мировосприятия, мироощущения и мышления, показывали их связь с языком, а также с условиями формирования данного народа и его историческим развитием, но не объясняли собственно психологических механизмов реализации этой связи, особенно в плане политических движений народных масс.
Уже упоминавшийся нами Карл Густав Юнг выдвинул положение о том, что наряду с индивидуальным бессознательным, которым ограничивался классический фрейдизм, в психике человека существует еще более глубинный слой – коллективное бессознательное.
Именно коллективное бессознательное, по Юнгу, и запечатлевает в себе совокупный опыт предшествующих поколений, в том числе, память о природной среде, исторических событиях, моделях социальной деятельности и т.д.
Содержание этого слоя психики составляют особые обобщенные первообразы (архетипы), представляющие собой коллективно наследуемые формы восприятия и понимания. Архетипы недоступны непосредственному наблюдению, но могут реконструироваться путем анализа их внешних проекций. При этом наиболее отчетливо глубины подсознания проявляются в сновидениях и творческих интуициях, не регламентированных рациональным самоконтролем (мифы, художественные сюжеты, символы и т. п.). Часть архетипов, по Юнгу, носит общечеловеческий характер (например, любовь к матери).
Однако некоторые из них связаны со специфическими особенностями национальной жизни и представляют собой своего рода порождающие структуры национального менталитета. Центральное место среди архетипов Юнг отводил образу самого себя («эго-символ»), играющему основную роль в самоидентификации и соотнесении субъекта с окружающим миром.
В 30-х и 40-х годах XX века Юнг неоднократно обращался к анализу генезиса нацистского режима в Германии. Он считал крайне наивным выражавшееся в те годы многими интеллектуалами изумление по поводу того, что народ великих мыслителей и писателей Шиллера, Канта и Гете мог породить такое политическое чудовище.
На самом деле, доказывал швейцарский психолог, подсознательные импульсы, способствовавшие утверждению нацизма, глубоко укоренены в национальном менталитете немцев и естественным образом воспроизводятся на базе его внутренних противоречий. Наиболее полным выражением национального архетипа немцев Юнг считал образ древнего германского бога Вотана – неистового воителя, вносившего в мир стихию разрушения и раздора, но вместе с тем склонного к мечтательности кудесника, любившего уединение и дальние странствия (неслучайно в германской мифологии он числился еще и покровителем поэтов).
Таким образом, импульсы творчества в коллективном бессознательном немецкого народа, по Юнгу, неразрывно переплетены с импульсами разрушения. Этот тезис подтверждали и данные клинических наблюдений швейцарского психолога за некоторыми пациентами-антифашистами, в сновидениях которых якобы также присутствовал бессознательный комплекс насилия.
«Вотановский архетип», полагал Юнг, был в свое время укрощен христианством, но он никуда не исчез, а лишь оттеснился в самые глубины психики. Тем не менее, истинным богом немцев оставался именно Вотан, а не Христос. Упадок же христианства в начале века, особенно в период после Первой мировой войны, вновь вызвал к жизни теперь уже ничем не сдерживаемые древние порывы.
Симптомы грядущего возвращения Вотана, по наблюдениям Юнга, можно было проследить по самым, казалось бы, невинным увлечениям и чертам социального поведения немцев в 20-х и начале 30-х годов – например, по пробудившейся вдруг у них массовой страсти к бродяжничеству и путешествиям (напомним, что эта же черта отличала и мифического бога воинов). Так что приход к власти нацистов, с точки зрения Юнга, закономерно следовал из скрытых в темных глубинах психики процессов. По сути своей он был ни чем иным, как возвращением немецкого национального духа к самому себе.
Господство нацистов, считал Юнг, основано на превращении маниакальной личности Гитлера в эго-символ целого народа. А это уже служит очевидным симптомом коллективного психического заболевания. Вместе с тем, такое отождествление было подготовлено трагическим раздвоением немецкой души между стихией Востока и упорядоченным, цивилизованным миром Запада, которое породило массовые невротические реакции.
В конце концов, немцы осознали себя как народ, принадлежащий Западу, но сделали это значительно позже, чем другие европейцы. Отсюда неизбывный комплекс неполноценности, компенсируемый манией величия. Германия, ставил свой диагноз Юнг, всегда была страной психических катастроф.
Изучение национального менталитета в параметрах психологии опирается на многочисленные эмпирические данные, полученные в результате сравнительного исследования национальных (этнических) культур, их воздействия на восприятие мира, способы мышления и социальное поведение (кросс-культурные исследования).
Вопросы политики в таких исследованиях поначалу практически не затрагивались. Однако события Второй мировой войны и стремление лучше понять мотивацию воюющих сторон привели к значительному расширению проблематики.
И, как оказалось, знание основных принципов репрезентации мира в той или иной национальной культуре и вытекающая из этого общая логика действий способны не только удовлетворить ученых, но и служат даже одним из необходимых условий выработки политической стратегии.
В целом же опыт прикладных исследований, направленных на решение задач практической политики и политической психологии, выявил неоднозначность связей между коллективными национальными архетипами и конкретным индивидуальным поведением.
Иными словами, реконструкция архетипов как таковых сама по себе еще не дает достаточной информации, позволяющей прогнозировать поведение конкретных людей в различных обстоятельствах. Это ставит проблему обоснования дифференцированного подхода к изучению национальных различий на уровне психологии личности.
Надо отметить, что по глубине проникновения в строй мыслей и чувств, формируемых различными национальными культурами, российская интеллектуальная традиция всегда была одной из сильнейших в мире. В целом, она сохранилась и в советское время, но, к сожалению, мало использовалась в политике.
Неумение учитывать особенности национального менталитета было одной из хронических болезней советского руководства, что неоднократно приводило его к политическим просчетам и, возможно, стало одной из главных причин развала СССР в 1991 году.
Корни этого кроются отчасти в том, что марксизм, более чем на семь десятилетий утвердившийся в нашей стране в качестве официальной идеологии, вообще склонен к недооценке национального вопроса и полагает возможным, в конечном счете, свести его только к социальным проблемам.
Эта тенденция многократно усиливалась характерными для высшей советской номенклатуры догматизмом и недостатком настоящей гуманитарной образованности, дающей живое представление о многообразии человеческого духа. Так, пренебрежение мнением ученых-востоковедов и уверенность в том, что сознание всех народов в основе своей одинаково, способствовало втягиванию страны в афганскую авантюру, с последствиями которой мы не разделались вплоть до настоящего времени.
Впрочем, не надо думать, будто задача проникновения в особенности национального менталитета относится лишь к другим странам. Считаться надо и с психологией собственного народа, хотя политикам очень часто кажется, что знание этой психологии приходит чуть ли не автоматически и не требует каких-то особых усилий и специальных знаний.
Примечательно, что практически во всех странах, добившихся значительных успехов в развитии, исследованиям, помогающим понять самих себя, уделяется очень большое внимание, а научная, научно-популярная и публицистическая литература на эту тему насчитывает множество названий.
История не раз свидетельствовала о неплодотворности попыток механически копировать опыт других стран и народов; в силу многих причин, значительная часть которых связана с особенностями национальной психологии, они обычно приводят к совсем иным результатам, нежели те, на которые рассчитывали их инициаторы.
В России на протяжении последних полутора десятилетий это происходило уже дважды. В первый раз при Горбачеве, который, судя по всему, надеялся разрешить назревший системный кризис советского общества путем его перестройки по западной политической модели, но не учел реальных интересов и природы боровшихся за власть в стране политическихсил.
И второй раз – при Ельцине, когда была предпринята попытка перенести в Россию неолиберальную модель экономики вместе с соответствующими ей жизненными принципами, психологическими ориентациями и формами социального поведения, исторически сформировавшимися на почве протестантизма (так называемая этика успеха).
Исторические срывы XX века стимулировали огромный интерес россиян к особенностям российского, в том числе русского, менталитета, проявляющийся не только в научных исследованиях и аналитических выкладках политологов, но и в дискуссиях, направляющих движение самой общественной жизни.
В последние лет двадцать изучение особенностей российского менталитета на основе философского осмысления культуры, психологии и истории обогащалось эмпирическими данными психологического тестирования и социологических исследований.
Эго позволило новому поколению ученых и политиков рассматривать национальный менталитет не только в опредмеченных результатах его деятельности, но и в живом процессе функционирования и приспособления к различным ситуациям и сферам деятельности, выявляющем характерные реакции и способы структурирования информации, склонности, динамику психических процессов, ассоциативную логику, уровень и взаимосвязь различных способностей.
В большинстве работ, посвященных проблемам психологии русского политического менталитета и русского национального характера, отмечается ярко выраженная своеобычность, которая накладывает неизгладимый отпечаток как на государственный строй, так и на течение всей политической жизни, в особенности на формы политической борьбы.
Одна из особенностей любого, а значит, и российского национального менталитета – поразительная устойчивость, которая обеспечивается наличием в его структуре определенных психологических констант.
Поэтому массовые психологические реакции и поведение россиян в типологически близких исторических ситуациях обнаруживают заметные черты сходства даже тогда, когда эти ситуации разделены столетиями. Довольно легко увидеть их, сопоставив, скажем, психологическое состояние российского общества и поведение россиян в смутные времена: начало XVII – начало XX – конец XX века (распад Советского Союза в 1991 году).
Среди констант национальной психологии отметим и всечеловечность русской души, ее открытость иным культурам и влияниям, что проявляется, в частности, в весьма высоком уровне межнациональной терпимости, умении адаптироваться к разным этнокультурным условиям, в обостренном интересе к опыту других стран и народов, сопровождающемся готовностью опробовать и применять его у себя.
Исторически такие черты способствовали успешному созиданию огромной многонациональной империи, которую цементировало умение русских находить общий язык с представителями самых разных культур и вероисповеданий. Психологии русских всегда была свойственна и способность принимать как своих выходцев из любых других национальных групп, что, кстати, всегда придавало российской государственной экспансии весьма специфический характер.
Во всяком случае, ни одна другая империя на этом никогда не строилась. Например, англичане в Индии составляли особую касту, с закрытыми жилыми кварталами и клубами, куда практически не имели доступа даже представители местной знати.
Точно так же речи не шло о том, чтобы индиец или тем более африканец стал высшим офицером британской армии. Напротив, среди русских генералов XIX – начала XX века были и немцы, и армяне, и грузины, и евреи, и финны, и представители мусульманских народов, причем, каких-либо значительных психологических трений это обстоятельство не вызывало.
Вместе с тем, стремясь стать на точку зрения другого, русский человек подчас настолько боится чем-то задеть партнера, что проявляет поразительную уступчивость. Этот своеобразный комплекс не раз изумлял не только друзей, но и недоброжелателей, которые просто не могли взять в толк, как можно, например, раздавать с таким трудом когда-то приобретенные земли, или, пытаясь снискать расположение соседей, идти на явно невыгодные для себя уступки в вопросах юрисдикции над акваториями Арктики и Каспия.
Еще исследователей прошлого удивляла свобода, с которой неграмотные русские крестьяне рассуждали на самые разные социальные и политические темы. Это качество сохранилось и в советскую эпоху.
Проводившиеся в 1960-70-х годах исследования показали достаточно высокую компетентность простых советских людей в вопросах внешней политики, по крайней мере, на уровне знания имен и специальной лексики.
Это, кстати, заметно отличает наших соотечественников от жителей некоторых других стран, в том числе американцев, которые, по признанию американских же исследователей, нередко лучше знают состав местной бейсбольной команды, чем имена лидеров крупнейших государств мира.
Отметим, однако, что широкий интерес к народам, культурам, политическим событиям в разных точках земного шара сочетается в психологии россиян с чрезвычайно развитой самокритичностью. Эта черта слишком часто принимает гипертрофированные формы, вплоть до пренебрежения собственным опытом и самоуничижения, доходящего до стремления к отказу от собственной идентичности.
Объясняется это, вероятно, в известной степени особенностями генофонда нации, определяющими частоту распространения устойчивых личностных характеристик. Так, психологические исследования зафиксировали у наших соотечественников сниженные показатели по уровню самоуверенности по сравнению с представителями других этнических групп.
Уступаем мы другим национальностям (в частности, американцам) и по такому связанному с чувством уверенности психическому параметру, как «упругость эго» (способность восстанавливать ровное и хорошее расположение духа), зато превосходим их по фактору депрессии.
Архетипической чертой «русской души» многие русские мыслители признавали горячее стремление дойти до корня, отыскать настоящую правду, воспринимаемую как некий абсолют. Причем, на пути к этому абсолюту русские часто готовы беспощадно крушить то, что еще недавно казалось священным, правильным или, по крайней мере, вполне приемлемым…
А вот ссылки на русский мессианизм не раз использовались в политике как доказательство особой опасности, исходящей от СССР, будто бы органически склонного к тотальной геополитической и идеологической экспансии. На самом деле мессианизм присущ не только русскому самосознанию. Самый яркий пример, конечно, США, где основатели видели возведенный Господом «град на холме».
Надо признать, что идеология исторической избранности неотделима от малоприятной склонности к поучениям, навязыванию своих, якобы универсальных представлений о жизни и от стремления вмешиваться в чужие дела. И все же русский «мессианизм», в отличие от других его вариантов, никогда не опирался на чувство национального превосходства, а, напротив, был тесно связан с идеей жертвенности (пострадать за все человечество), пусть даже эта жертва оказывалась никому не нужной и даже навязанной.
Психологически русский мессианизм всегда коренился не столько в инстинкте преобладания (доминирования, господства и т.д.), сколько в стремлении к абсолютной правде и готовности идти за ней до самого конца.
Вообще, политические психологи, особенно сегодня, прекрасно понимают, что национальную психологию надо принимать как данность. Ее можно в определенных рамках корректировать, культивируя одни черты и сглаживая другие, но любые попытки сломать ее стереотипы, заставить людей быть другими не просто утопичны, но и вредны по своей сути. Кстати, не подлежит сомнению и то, что многие из психологических черт массы тесно связаны со способностью к творчеству.
Правда и в том, что некоторые качества, стимулирующие творчество, в других отношениях могут быть весьма неудобными. В частности, они сопряжены с некой неровностью в выстраивании социальных контактов и некоммуникабельностью. Так, например, не уступая американцам в склонности к самоанализу, личностной автономии и мотивациям на достижения, русские заметно отстают по таким параметрам, как собранность, склонность к порядку, навыкам мысленного проектирования жизненных стратегий.
Психологические особенности ментальности позволяют понять некоторые стороны политической жизни вообще и российской в частности: крайняя неустойчивость, даже эфемерность подавляющего большинства политических движений, партий и объединений или неразвитость инфраструктуры гражданского общества.
Процесс общественной самоорганизации на протяжении всего периода становления молодой российской демократии поражал лавинообразным развитием – (новые общественные объединения в России возникали и возникают буквально сотнями) на фоне крайне низкого «коэффициента полезного действия».
Вспышки активности моментально гаснут и не имеют устойчивого продолжения. Многочисленные и, казалось бы, весьма перспективные общественно-политические проекты захлебываются, потому что их инициаторы быстро охладевают к собственным начинаниям, и вместо слаженного хора всякий раз получается множество исполняемых в разной тональности сольных партий.
Относительная устойчивость наблюдается лишь там, где структура не создавалась заново, а бралась уже готовой и лишь наполнялась человеческим материалом (Федерация независимых профсоюзов, КПРФ и ряд др.).
Одна их специфических черт электората часто заключается в устойчивой ориентации на внешние признаки «силы». А вот интеллигентность в политике связывается с такими смысловыми оттенками восприятия, как «слабый», «зависимый», «неуверенный», вследствие чего она приобретает негативную окрашенность.
Нетрудно представить, как влияет такая установка на состав и характерологические черты властных элит и опосредствованно на наличие у представителей верхов тесно связанных с интеллигентностью качеств: широту кругозора, профессионализм, способность справляться со сложными вопросами стратегического планирования.
Важным политико-психологическим фактором в современных условиях становится противоречие между самооценкой и политическим выбором.
Наконец, сегодня обращает на себя внимание психологическая раздвоенность массы или электората: с одной стороны, ностальгия по основательности, порядку, с другой – сохраняющаяся, несмотря ни на что, симпатия к таким качествам, как рискованность, непредсказуемость, нетрадиционность, нередко сопряженные с «легкостью» и даже легкомысленностью.
Получается, что, несмотря на горький опыт многих лет, массы психологически отнюдь не застрахованы от увлечения каким-либо понравившимся своей молодостью, бойкостью и раскованностью новым реформатором (даже авантюристом).
Таким образом, многие бытующие в современном обществе политические стереотипы на поверку оказываются неадекватными, а основанный на использовании этих стереотипов политический выбор раз за разом приносит жестокие разочарования. Хотя люди, как правило, не склонны связывать неблагоприятное развитие событий с собственными политическими установками.
Неудивительно, что охвативший мир кризис принял затяжной характер, а не устраивающая большинство людей ситуация воспроизводится на протяжении уже нескольких избирательных циклов, хотя и с новыми действующими лицами. Это неизбежно ведет к массовым социальным неврозам, создает у рядового гражданина чувство бессилия, вызывает политическую и психологическую апатию.
Подмеченная многими исследователями сегодняшняя антиномичность, неудержимость народных масс, склонность увлекаться различными идеями и, в то же время, самокритичность, несистематичность в стратегии достижения целей, граничащая с неуверенностью в себе, во многом объясняют своеобразную цикличность мировой политической истории с присущим ей чередованием политических катастроф и периодов воссоздания порядка, когда государственный деспотизм снова одерживает верх над стихией неистовой вольницы.
И это объяснение вполне применимо к бурным событиям 2010-2011 XXI века (Африка, Азия, исконно «тихие страны» Европы и т.д.) совершавшихся уже непосредственно на наших глазах.
Как же при таком порывистом и в чем-то даже безоглядном характере удается поддерживать ритм мощной территориальной экспансии, осваивать огромные пространства и вообще решать организационно-политические задачи, требующие большой систематичности и целеустремленности?
Очевидно, пресловутая стихийность сочетается с другой константой – способностью к очень быстрой психоэнергетической мобилизации. Благодаря этому многие страны, в том числе и Россия, во всей своей мощи не раз возрождаются буквально из пепла, поражая мир исключительной быстротой и интенсивностью этого процесса. Вместе с тем, как отмечается в трудах психологов, способность эта часто проявляется в достаточно специфической форме.
Люди в массе своей не особенно склонны тратить избыток энергии на обустройство жизни в смысле изобилия материальных благ и удобств. По настоящему они «выкладываются» обычно тогда, когда чувствуют, что их усилия направлены на достижение больших целей, способных удовлетворить потребность в осуществлении мессианского призвания.
А если жизнь становится особенно тяжелой, безрадостной и, главное, бесперспективной, психическая энергия «переключается» на поддержание психического равновесия (пресловутое народное терпение), фактически это та же энергетическая мобилизация, но направленная на иную социальную задачу.
Психологическая конституция общества такова, что оно нуждается в некоторых внешних инструментах психологического саморегулирования. В качестве важнейшего из таких инструментов и выступает государство.
Неистребимое влечение простых людей к «сильной стране», резко контрастирующее с концепцией «минимального государства», дает повод говорить об отсутствии в менталитете идеи свободы, о невыделенности личности из социального целого, о психологической несамостоятельности сограждан и отсутствии духа инициативы.
На самом же деле различия между, скажем, российским и западным обществом связаны не с оппозицией индивидуализма и коллективизма, а со спецификой проявления психологии индивидуалистических настроений. Причем распространились последние в России отнюдь не в результате перехода к рынку и демократии.
Строго говоря, современный рыночный индивидуализм надо рассматривать как прямое продолжение адаптационного индивидуализма советского времени, формировавшегося на фоне официально декларируемого коллективизма в качестве стратегии личной конкуренции внутри общности.
Реальная проблема состоит в том, что дух личного соперничества у россиян часто проявляется в настолько эмоционально напряженной форме, что выходит за пределы разумного и принимает деструктивный характер. Вследствие этого стихия индивидуалистической энергетики у нас нуждается в сдерживающих ее твердых рамках, одной из которых и является государство.
Чем сильнее индивидуализм, тем прочнее должна быть оболочка. Таким образом, стремление к усилению государства в России вырастает вовсе не из неразвитости индивидуального начала, а напротив, из его чрезмерности и связанного с этим инстинктом самоограничения.
Наличие устойчивых особенностей национального менталитета, конечно, не означает, что он представляет собой некую неподвижную метафизическую сущность. На самом деле, национальный менталитет меняется, хотя и очень медленно.
Но механизм этого изменения носит весьма специфический характер: оно осуществляется не путем перестройки (как неизменно надеялись все российские утописты-реформаторы), а посредством наслаивания поверх древних архетипов все новых и новых смысловых пластов. Причем появление каждого нового пласта следует рассматривать не как простое добавление, а как изменение всего контекста смысловой репрезентации политической реальности.
К числу специфических особенностей политической психологии масс можно отнести и сохранение живого пласта ценностей, идей и представлений, формировавшихся в условиях традиционного общества.
Часто носителем устоев традиционного общества вплоть до относительно недавнего времени были общины, деревенский мир, по законам которых много лет назад жил большинство населения ныне развитых стран. Поэтому вполне уместно говорить о мощном деревенском пласте в национальной психологии как европейцев, так и американцев, и уж, конечно, россиян.
Впитавший в себя эту своеобразную крестьянскую традицию человек всегда чувствовал, что он связан со своим государством тысячами тонких нервных нитей. И эта связь переживалась как очень личная. Посредническая роль каких-либо формальных институтов не признавалась, поскольку община ощущала себя не элементом гражданского общества, а базовой ячейкой государственности. Государство, с этой точки зрения, выступало как некое воплощенное «общее дело». И при этом некоторые элементы государственности могли мыслиться вне государства.
И именно в соответствии с такими представлениями сегодня значительная часть населения как бы отделяет «собственно государство» от некоторых государственных же институтов (особенно от Государственной думы в России).
В полном соответствии с психологией общинной (артельной) жизни сограждане по-прежнему убеждены в том, что природные богатства страны составляют общее и нераздельное достояние: они должны принадлежать государству (мнение более чем 40% опрошенных) или народу (примерно 39% опрошенных).
Рыночный же подход к этому вопросу (природные ресурсы должны принадлежать тому, кто стал их официальным собственником в результате реформ), судя по данным исследований, поддерживают лишь около полутора процентов россиян. Тем не менее, ценности и представления, восходящие к общинному быту и объединенные знаменитым у нас принципом соборности, все же нельзя считать выражением подлинной сущности народа.
Дело в том, что в реальном политическом сознании народа они противоречивым образом сочетаются с реформаторским комплексом, ориентированным на петровскую модель преобразований как на наглядный образец. Морфологически обособившейся в виде особой идеологии ипостасью этого комплекса, несомненно, является либеральное западничество.
Но сами по себе реформаторские настроения шире, и их отнюдь не следует сводить к утверждению западных ценностей. Неслучайно, что несмотря на очевидные трудности и потери последних лет, почти 2/3 россиян выступают за продолжение реформ, настаивая, однако, на том, что они должны стать более разумными.
Нельзя не заметить, что психология наших сограждан по-прежнему отражает социально-исторический опыт советского времени. Именно оттуда россияне продолжают черпать представления о должном и справедливом; опираясь именно на этот опыт, строят модели ценностной самоидентификации.
Там же локализованы и основные объекты и мотивы национальной гордости: это в первую очередь победа в Великой Отечественной войне (в ходе опросов данное событие неизменно выдвигают на первое место примерно 85% наших соотечественников, причем эта цифра практически не зависит от возраста, уровня дохода и образования), ликвидация неграмотности, создание мощной индустрии и освоение космоса (эти достижения набирают от 40 до 60% голосов респондентов).
В то же время, выдающимися русскими самодержцами гордятся не более 12% наших сограждан, святыми и мучениками православной церкви – приблизительно 10%.
Революция 1917 года уже не одобряется (ею гордятся только 8% респондентов), но и борьба белых с большевизмом находит эмоциональный отклик только у 2,5% россиян. С современными реформами также идентифицирует себя подавляющее меньшинство.
Переход к демократии и рынку в начале 90-х годов считают значительным достижением всего около 12% населения. Большинство же по-прежнему воспринимают как естественное и необходимое не только активное присутствие государства в экономике, но и его социальные обязательства.
Большое значение советского пласта в политической психологии россиян состоит в его всеобщности для представителей различных этносов. Единого советского народа не получилось, но степень психологической интегрированности многонационального российского общества за годы советской власти, несомненно, многократно возросла.
Заметим, кстати, что этнические мотивы в современной России сравнительно мало влияют на идейно-политические предпочтения, тогда как, например, в США различия такого плана в ходе общенациональных голосований проявлялись достаточно сильно (известно, в частности, что афро-американцы и наиболее бедные национальные меньшинства голосуют, в основном, за демократов).
Несомненно, рыночные и демократические реформы в России влияют на заложенные в структуре народной психологии базовые политические представления. Однако к чему это, в конечном счете, приведет, определить, подчас, сложно. Пока с уверенностью можно сказать, что стремление сломать традиционные стереотипы и модели мышления, привить россиянам миропонимание, сводящее смысл жизни к материальному потреблению, на сегодня не удалась.
Начиная с середины 90-х годов в общественном сознании идет рода процесс восстановления шкалы ценностей, ставящей духовное выше материального, и реабилитации политической традиции исторической России. Одновременно, политический дискурс все чаще обращается к понятию национального интереса, отброшенного в сторону радикалами начала 90-х годов. Национальный интерес и национальная безопасность выступают сегодня, по существу, как два главных, консенсусных, понятия, на базе которых сходятся различные политико-психологические типы российского общества.
Понятие государства включает в себя отчетливо выраженную смыслополагающую функцию. Это означает, что государство должно указывать общие цели и выстраивать вокруг них систему смыслов – картину будущей действительности, снимающую, в частности, психологически непереносимую противоречивость устремлений и ориентаций.
Государство без концепции общего дела для большинства людей – не государство, а, в лучшем случае, его имитация. Такое положение психологически тяготит, делая и жизненные невзгоды, и прочую суету бессмысленными.
Общество стремительно погружается в состояние эмоциональной напряженности и тотального разочарования, и только появление в новых президентов и премьер-министров с ясно заявленными программами восстановления сильного государства почти всегда может в значительной степени разрядить ситуацию.
