Первое. В решении вопроса о соотношении субъективных прав и обязанностей довольно часто встречается точка зрения, в рамках которой они рассматриваются в качестве противоположных по смыслу правовых категорий. Проведённое в данной главе установление сущностного (содержательного) тождества полноформатных версий понятий субъективных прав и субъективных обязанностей как правил, как средств правовой регламентации позволяет не согласиться с таким их пониманием. Но даже если рассматривать права и обязанности в их текстуально сокращённом варианте описания в качестве условно отдельных самостоятельных правовых категорий, то и в этом случае мы никаких оснований для их противопоставления как противоположностей не обнаруживаем.
Второе. В теории права существует точка зрения о том, что одновременное наличие у одного и того же лица и статуса субъекта права, и статуса субъекта обязанности, установленных в отношении одного и того же действия, – это какой-то особый способ регламентации. Для такой ситуации даже отдельное название придумали – «правообязанность». На самом же деле наличие такой ситуации следует рас-сматривать как одну их грубейших ошибок регламентации. Субъективное право на совершение действия разрешает его совершение, делает это действие необязательным, а обязанность, установленная в отношении этого же действия, предписывает уже неукоснительное его совершение.
С учётом этой особенности мышления нельзя исключать попытки использования результатов предыдущего параграфа для подтверждения того, что «правообязанность» является «правильной» (потенциал фантазий безграничен). Для недопущения такой попытки достаточно привести всего одно отличие «правообязанности» от полноформатных версий прав и обязанностей. «Правообязанность» – это противоречивый правовой статус одного субъекта, а полно-форматное право и полноформатная обязанность устанавливают различные правовые статусы двум различным своим адресатам и каждому из них только один правовой статус.
«Правообязанность» – это не особый способ регламентации, а анамнез (признаки) юридической болезни.
Третье. Тождественность полноформатного понимания общей сути прав и обязанностей подтверждает позицию Д.М. Чечота, который назвал субъективное право правилом и уподобил его норме права, а также предполагает переоценку высказываний тех наших предшественников, которые утверждали, что никаких прав не существует, а есть лишь обязанности. Содержание данной главы свидетельствует о том, что и в их точке зрения имеются зёрна истины. Такой же переоценке подлежит и интуитивно сформированная позиция Р. А. Ромашова, которая, как оказалось в конечном итоге, по общей своей сути заслуживает возражения лишь при рассмотрении прав и обязанностей субъектов как условно отдельных правовых категорий.
Надеемся, что теперь Роман Анатольевич будет разграничивать в своих трудах полноформатные и текстуально сокращённые (адресно акцентированные) варианты понятий субъективного права и субъективной обязанности. Четвёртое. Одним из вариантов трактовки правоотношения в специальной литературе является его понимание как правовой связи между правами и обязанностям. Если рассматривать субъективные права и обязанности в их развёрнутом полноформатном варианте, который подразумевает их содержательную тождественность, то выделение связи между ними невозможно, ибо одна и та же вещь действительности сама с собой связана быть не может.
Использование термина «правоотношение» для названия связи между правами и обязанностями как условно отдельными категориями возможно, но не очень рационально.
Эта связь как таковая сама по себе не настолько часто упоминается в решении различных вопросов, чтобы ей стоило давать отдельное название, а после выхода в свет этой книги она будет упоминаться ещё реже. К тому же применение такого термина предполагает пояснения того, что он имеет смысл при рассмотрении прав и обязанностей только как условно отдельных правовых категорий, что неудобно.
Правоотношением лучше называть логическую правовую связь между наличием субъектов прав и субъектов обязанностей, которые являются двумя обязательными адресатами регулятивной нормы права и договора. Эта связь существует всегда и не зависит от того, как именно понимаются права и обязанности: в качестве полноформатных или же условно отдельных правовых категорий. Суть такой правовой связи заключается в том, что наличие благополучателя (субъекта права) с необходимостью предполагает наличие благообеспечителя (субъекта обязанности) и, соответственно, наоборот.
Ни регулятивная норма, ни договор не могут предусматривать наличие только одного из этих своих адресатов, ведь именно в обеспечении какого-либо блага благополучателю со стороны благообеспечителя и заключается их предназначение. Вот почему наличие благополучателя само по себе, то есть без наличия благообеспечителя, никакого смысла не имеет, и, абсолютно также, наоборот. Такое правоотношение очень удачно отражает характер действия регулятивной нормы права и договора на своих адресатов, то есть отражает правовую логику механизма правовой регламентации. Одним адресатам такая норма права устанавливает статус субъекта права, а другим – статус субъекта обязанности.
Положения договора также имеют два вида своих адресатов с различными правовыми статусами, однако в договоре они, как правило, являются субъектами как минимум двух комплексов прав и обязанностей. Именно это значение термина «правоотношение» было использовано в качестве основного при решении «на языке правоотношений» проблемы, имеющейся в установлении адресатов регулятивной нормы права, договора и установлении правового статуса этих адресатов. Остальные нюансы мы оставляем другим правоведам. Для этой нашей работы иных уточнений не требуется.
(Философия права. Сущность субъективного права: авторское исследование, Игорь Павлович Семченков, РА Полиграфычъ)
