В. В. Бибихин настаивает на том, что сущностной чертой человеческого языка (в отличие от языка вещей и от языка животных) является молчание. Молчание делает язык тем, чем он является. Язык начинается с выбора, выбора между молчанием и знаком, это первичный выбор человеческого мышления. Говоря словами, пользуясь языком, мы одновременно раскрываем сущность вещей и в то же время умалчиваем о ней, как бы скрываем нечто. «Язык полон именами, в которых мы полуназываем вещи, полупрячем их. Бдительно оберегая свое право на умолчание, мы далеко не всегда понимаем, почему так важно не называть вещи своими именами».
У молчания много обличий. Это может быть умолчание, когда мы говорим не все, что можно сказать. Это может быть «равнодушие к слову» (В. Бибихин), когда ежедневная машина публичного и официального говорения обезличивает и обесценивает слова. Это может быть туманное и неопределенное говорение, служащее прикрытием для «глубокого молчания». Поэтому высказывание, выступление – это всегда риск, поскольку необходимо расстаться с уютной тишиной молчания и выйти в шумную публичность обезличенных слов.
Однако при всей ценности молчания («слово – серебро, молчание – золото»), именно язык в его словесности хранит молчание, позволяет ей осуществиться, стать «словом о несказанном».
«Наука – это трудное умение говорить только о предмете, оставляя тем самым нетронутым то, что не предмет. Поэзия – искусство речи, которая умеет не нарушить говорящего молчания, потому что дает слово именно ему».
Язык науки и язык поэзии – разные языки, поскольку находятся по разные стороны молчания. Хотелось бы сказать, что философия сможет их «примирить», объединить в неком неразборчивом дискурсе и дать слово языку так таковому, но это очередная иллюзия и бесплодная попытка найти золотую середину. Философия занимает свою сторону, ее середина не золотая, поскольку изначально децентрирована и вынесена на границу языка, поэтому философия даже не судья науке и поэзии, она остается при своей игре.
Молчание – стихия мысли, которая пребывает в своей немоте, в своей недостаточности. Язык всегда избыточен по отношению к мысли, он искажает ее («мысль изреченная есть ложь»), поскольку выносит из внутреннего во внешнее, обманчивое и недостоверное по определению. Язык дает мысли жизнь, но жизнь и мысль исключают друг друга во взаимном неприятии. «Мысль не функция жизни. Мысль не обязательная для жизни. Мысль хранит себя только своей неприспосабливаемостью к жизни».
Наверное, поэтому подлинная задача языка – удерживать мысль в молчании, позволить ей обрести свою самость в тишине и глубине собственного невысказанного. Язык избыточен, поскольку выступает из бытия на поверхность произносимого, понимаемого, обсуждаемого. Слова стираются и блекнут на поверхности обыденного их употребления, и только молчание, как знак мысли, под покровом языка сохраняет ценность мысли, ее непреходящее значение для человеческого существа. Воистину, «о чем невозможно говорить, о том следует молчать», Витгенштейн в тысячный раз оказывается прав.
(Концептуальная философия: учебное пособие, Еникеев А.А., Нижний Тагил: Нижнетагильская государственная социально-педагогическая академия)
