Большое значение в современных трактовках концепта «истина» имеет идея Мартина Хайдеггера об истине как «непотаенности и несокрытости». Отталкиваясь от платоновского образа пещеры и классической концепции истины как непротиворечивости, Хайдеггер говорит, что истина не может пониматься как нечто устойчивое и постоянное (подобно солнцу в платоновской пещере), поскольку должна стать событием для познающего человека. «Событие истины» происходит тогда, когда человек вступает в определенное отношение с самим собой и окружающим миром.
Поэтому человек не может открыть никакой существующей независимо от него истины, работа с истиной с неизбежностью опирается на некоторый «горизонт истолкования», в котором только реально существующее и получает определенный смысл. В этом смысле истина не пребывает ни на стороне субъекта (в качестве «истинного» высказывания), ни на стороне объекта (как нечто адекватно выраженное), она есть событие, которое совершается в двойном движении. Это двойное движение от мира к человеку (мир «показывает» себя, обнаруживает и выступает вперед) и от человека к миру (человек овладевает миром, открывает его для себя).
Данное двойное движение событийности истины предполагает определенную дистанцию, отделяющую человека от окружающего его мира и от самого себя. Человек знает об этой дистанции и поэтому знает, что есть мир, который открывается ему, и мир, который от него прячется. Это знание распространяется также и на самого человека, поскольку что-то в себе человек знает, но также есть большая часть того, что еще не познано.
Пребывание в пространстве данной дистанции Хайдеггер называет свободой познающего человека, именно поэтому «сущность истины есть свобода». Быть свободным в этом смысле означает быть дистанцированным, иметь перед собой свободное пространство. Дистанцированность, обеспечивающую такое свободное пространство, Хайдеггер называет «открытостью»; только в этой открытости возможна игра сокрытия и раскрытия, которая составляет суть процесса разыскания истины. Если бы не было данной открытости, человек не мог бы отличить себя от того, что его окружает, он даже не смог бы «отличить себя от себя самого», т. е. не знал бы, что он вообще есть.
Человек не обладает никакими постоянными и неизменными истинами, но он пребывает в таком отношении к истине, которое порождает игру сокрытия и раскрытия, появления и исчезновения, присутствия и отсутствия. Подобное же понимание истины Хайдеггер обнаружил в греческом термине «алетейя», в буквальном переводе означающем «непотаенность». Истина должна быть вырвана из потаенности, это происходит либо таким образом, что нечто сущее показывает себя, проявляется, либо таким, что человек выведывает некое сущее, раскрывает его. В любом случае здесь должна быть проведена некоторая работа по разоблачению и выведыванию истинного положения вещей, которая проводится методами философской аналитики присутствия.
Современные (постмодернистские) концепции истины сравнивают истину с женщиной. Данную идею высказал Ф. Ницше, говоря о недостижимости и изменчивости истины, как и женщины. Логика рассуждений данных философов (Ж. Деррида, Ж. Лакан) заключается в том, что истина разоблачает (буквально: обнажает) скрытый смысл того или иного явления.
В то же время истину саму нужно вывести из некой потаенности на свет разума и тем самым обнаружить (буквально: сделать чем-то внешним, наружным по отношению к скрытому, тайному, замалчиваемому), разоблачить, снять покровы с тайны. В качестве рабочей метафоры предлагается сказка «О новом платье короля» Г.-Х. Андерсена, по сюжету которой искомая истина заключается в том, чтобы открыто объявить о непристойной обнаженности высокой особы. Характерно, что данное объявление (разоблачение) совершается ребенком, устами которого глаголет истина.
Истина, как женщина, постоянно ускользает, поэтому другой важный мотив «разыскания истины» заключается в ее отслеживании (буквально: чтении оставленных следов). Ж. Лакан, вслед за ним и Деррида, анализируют в этой связи текст Э. По «Украденное письмо», в котором описывается история с похищением и последующим возвращением важного для королевы письма. Истина в этой связи оказывается тем искомым, отыскав которое, мы убеждаемся в тщетности поисков. Тем самым иллюстрируется постмодернистский принцип «вненаходимости истины», истина оказывается лишь уловкой, обманом, иллюзией; погнавшись за ней, мы попадаем в ловушку классической метафизики. Недостаток же классической метафизики заключается в ее «логике присутствия», т. е. говорить можно только о том, что есть, существует, имеет место.
Однако большинство понятий, которые действительно объясняют сущность происходящих процессов (язык, общество, истина, мышление) не могут быть непротиворечиво описаны в терминах метафизики присутствия. Отсюда и условность истины как критерия для исследований и тщетность ее поисков и присваивания. Истину, как и женщину, невозможно присвоить, сделать своей собственностью, как об этом думала классическая философия. Сущность истины (женщины) в ее неуловимом характере, ее ускользании от точных определений и в тех «языковых играх», которые она нам предлагает.
Ж. Деррида обращает наше внимание на два аспекта истины: «адекватность», понимаемую как кругообразное возвращение от истока до конца, от места отделения значимого к месту его присоединения, и «взмах вуали» (буквально: вуалирование – девуалирование) понимаемую как структуру наличия отсутствия, кастрацию (в фрейдовском понимании слова). Другой, не менее важный аспект истины проявляется в понятии Dichtung (поэтическое сказание или литературный вымысел). Истина проявляется только в структуре вымысла, об этом говорили такие разные мыслители, как З. Фрейд и М. Хайдеггер. Истина управляет элементом вымысла, который ее отображает, что позволяет ей быть или становиться тем, что она есть, утверждаться. Истина управляет вымыслом с самых своих истоков или со времен своего telos (цель), что в итоге сообразует концепцию литературного вымысла с полностью классической интерпретацией mimesis (подражание).
С одной стороны, она должна быть адекватной (буквально: «истинным словом»), т. е. удостоверять подлинность слова в клятвенной речи, данное удостоверение подлинности проходит через структуру интерсубъективности, ибо только Другой может предоставить гарантию достоверности сказанного. С другой же стороны, речь субъекта может быть «пустой» или «наполненной» (терминология Ж. Лакана) в зависимости от степени ответственности и операциональной зависимости данного слова от власти истины. Наполненная речь и наугуральна, т. е. создает предпосылки для проявления истины в новом свете, и потому она заключает контракт лишь сама с собой, она говорит сама за себя, формируя систему речи и систему истины.
Известный американский литературовед Поль де Ман, рассуждая о том, что любым писателем движет язык, который изначально искажает намерения автора, подчеркивает, что и нам, интерпретаторам произведений, не остается ничего иного, как довольствоваться чисто риторическими «остатками» от реальной истины.
Нет никаких критериев истины для определения ценности, значения и даже контекста любого литературного или философского произведения; отсюда довольно крайний вывод, к которому приходит Поль де Ман. Вопрос об истине – это всегда чисто риторический вопрос, поскольку решать его можно только средствами языка, а они уводят нас еще дальше в пучину солипсизма. Истина принадлежит только языку, и он ее полновластный владелец, а мы как пользователи языка навечно обречены быть в его ловушке. Таким образом, с постмодернистской точки зрения истина – принадлежность языка, и философскому мышлению и, тем более, обыденному сознанию она недоступна в принципе.
Весьма концептуально к определению истины подходит известный французский политический философ Ален Бадью. В своей работе «Манифест философии» он, возвращаясь к древнегреческим корням проблемы, говорит о том, что сама по себе философия не порождает истин. Философия лишь оперирует теми истинами, которые ей предоставлены «четырьмя условиями» (терминология Бадью): матемой (от греч. «знание, учение»), поэмой, политикой и любовью. Всякая истина, согласно Бадью, либо научна, либо художественна, либо политична, либо любовна, а задача философии – «обеспечить конфигурацию их общей совозможности». По сути дела, задача философии – обеспечить взаимодействие четырех истин, как бы закрыть «швы», которые возникают при переходе истин между дискурсами.
Согласно «Манифесту философии», для нормального функционирования философии необходимо равноправие всех четырех истин и определяющих их условий, что на практике (т. е. в истории философии) имело место далеко не всегда. Бадью приводит пример нескольких «швов», которые возникали между дискурсами, производящими истину, и которые приходилось закрывать («зашивать») философии.
Во-первых, это «позитивистский шов», подшивающий философию к ее научному условию существования. Во-вторых, «политический шов» марксизма и его сочетаний. В-третьих, «шов поэтический», первым провозвестником которого был Ф. Ницше, а главным глашатаем в ХХ в. – М. Хайдеггер. И именно этот шов, будучи последним, до сих пор оказывает негативное влияние на философию. Философия должна вернуться к греческим корням (к математическому пониманию истины в духе Платона), и тогда она сможет обеспечить функционирование истины на современном этапе развития человеческой мысли.
(Концептуальная философия: учебное пособие, Еникеев А.А., Нижний Тагил: Нижнетагильская государственная социально-педагогическая академия)
