Жизнь современного человека оказалась теснейшим образом связанной с наукой. Мы мало задумываемся над тем, что материал, из которого изготовлена наша одежда; свет, который зажигается как будто бы сам собою, стоит лишь нажать на выключатель; мыло, усердно рекламируемое телевидением; снующие по улицам автобусы; отопление наших домов; видео-магнитофон и персональный компьютер – всё это детища науки.
Сегодня кажется само собой разумеющимся, что человек пользуется этими благами и не может представить себе жизнь без них (достаточно вспомнить, в какой кошмар может превратиться наше существование при отсутствии в квартире электричества, отопления или воды хотя бы в течение нескольких дней).
Не стоит никого убеждать в том, что с помощью науки человек познает. С момента своего существования Homo sapiens активно познавал мир, пытаясь проникнуть в сущность грозы и разливов рек, учась добывать огонь и присматриваясь к повадкам диких зверей, осваивая гончарное ремесло и акклиматизируя злаки.
Науки тогда еще не было, но познавательная деятельность (т.е. деятельность по получению, хранению, переработке и систематизации конкретно-чувственных и понятийных образов) была, сформировавшись задолго до того момента, когда появились первые зачатки научного знания.
Стремление к познанию пронизывает и все без исключения вненаучные формы духовной жизни – философию, религию, мораль, искусство и др. (не случайно их нередко называют духовным освоением мира). К примеру, мораль отражает наши знания о должном поведении индивида в отношениях с себе подобными, о справедливости, о добре и зле, которые невозможно получить без познания общественной реальности. Всё это говорит о том, что понятие «познание» гораздо шире понятия «наука».
Это и отличает её от других способов духовного освоения действительности, поскольку в них – будь то религия или искусство – познавательная компонента является лишь одним из элементов деятельности. К примеру, искусство предполагает не только познание, но еще и эмоционально-образное выражение, и здесь можно очень долго спорить о том, какой из этих элементов важнее. Концентрация познавательной деятельности в форме науки позволяет изучать на примере последней характерные особенности и специфические черты человеческого познания вообще.
С понятием науки теснейшим образом связано и еще одно важнейшее понятие – «научная рациональность». В широком понимании научная рациональность означает желание человека следовать исключительно доводам рассудка и разума, исключая привычные взгляды и представления, «общественное мнение», традиции, эмоции, страсти, личные симпатии при решении вопросов, имеющих познавательное значение.
Например, «научная рациональность», понимаемая так широко, требует от учёного, стремящегося объяснить происхождение человека или дальнейшую эволюцию космоса, руководствоваться не человеческим эгоизмом, который настойчиво толкает нас к мысли о том, что именно человек является «вершиной творения», но разумом, призывающим вспомнить о многообразии мира, причинности и целесообразности и т.п.
Именно в таком смысле мы используем это словосочетание, когда говорим: «какой рациональный человек», что значит, «человек разума», по-хорошему бесстрастный и стремящийся к истине во всем человек. В более узком смысле научная рациональность совпадает с наукой. Именно таким образом мы и будем употреблять это понятие в дальнейшем.
Чтобы понять, что же такое наука или научная рациональность в узком смысле, следует вернуться на несколько веков в прошлое и проследить, когда и где она зародилась, какие знания включала в себя, как понимали ее прошлые поколения.
Но в том виде, в каком мы сегодня знаем науку, как отдельный, особый способ духовно-практической деятельности по освоению мира, не зависимый от чего-либо ещё – мифологии, магии, искусства, философии – наука зародилась в Древней Греции. В VII–VI вв. до н.э. ее отдельные отрасли – математика, физика, метеорология, антропология, психология и др. – входили наряду с философией в состав единого «протознания», включавшего в то время в себя абсолютно весь комплекс человеческих знаний о мире.
И только с эллинистического периода возможно говорить о существовании относительно самостоятельных научных дисциплин, которые постепенно выделились из «протознания».
Сегодня мы прекрасно помним имена великих древнегреческих ученых – Евклида, Архимеда Сиракузского, Аристарха Самосского, Гиппарха, Дикеарха. Однако далеко не сразу нам удается вспомнить, что именно Архимед первым определил отношение окружности к диаметру, построив на его основе стереометрию круглых тел, что терминологией и методами доказательств «Начал» Евклида пользуется математика и сегодня, что Аристарх Самосский задолго до Коперника сделал заключение о вращении Земли вокруг Солнца, что Гиппарх посредством наблюдения за фазами луны и солнечными затмениями вычислил расстояние от Земли до Солнца и Луны, а Дикеарх был автором первого научного сочинения по географии.
В античности складываются и первые представления о науке вообще. Здесь формируется так называемый дедуктивистский подход (от лат. deductio – выведение) к науке, являющийся исторически первым этапом в эволюции взглядов на неё. При таком понимании наука представлялась строго дедуктивной системой, где знание получалось путём правильного логического вывода следствий из общих посылок, которые были получены внеопытным путём, найдены разумом после его специальной подготовки.
Таким образом, источником истинного познания и критерием его истинности считался разум учёного, способный усмотреть достоверную истину, а основным методом познания признавались правила дедуктивной логики. Такое отношение к науке, как к дедуктивно упорядоченной системе, нашло своё полное выражение в «Началах геометрии» Евклида.
Основоположением всякого истинного знания Декарт считал непосредственную достоверность сознания. Человеческое сознание обладает определённым запасом врожденных истин (аксиом), которые интуитивно достоверны и несомненны и с которых вследствие их предельной несомненности следует начинать любое рассуждение.
Из этих аксиом посредством логически правильной дедукции, по мнению Декарта, возможно получить достоверное знание, используя при этом разработанный им метод, согласно которому следует:
Только разум можно считать истоком всякого истинного знания, ибо чувства и основанный на них опыт обманчивы: так обманывает нас глаз, заставляющий поверить, будто стоящий в стакане воды карандаш изломан.
Последователями Декарта были Б. Спиноза, Н. Мальбранш, Г. Лейбниц. Готфриду Вильгельму Лейбницу (1646–1716), например, удалось предвосхитить принципы современной математической логики и стать одним из создателей дифференци-
ального и интегрального исчислений. Так что, можно с уверенностью сказать, что дедуктивный подход к научной рациональности до определенного момента был чрезвычайно плодотворным.
Однако в XVI–XVII вв. произошло окончательное формирование научных отраслей, а в XVII–XVIII вв. стали зарождаться экспериментальные науки. Развитие науки чрезвычайно ускорилось. Достаточно сказать, что с XVII в. объем научной деятельности, включающий число научных открытий, количество занятых в сфере научной деятельности людей, объем научной информации и т.п., удваивается каждые 10–15 лет.
Понятно, что таких темпов развития науки не знала ни античность, ни Средневековье, ни даже Возрождение. Вот здесь-то и стало ясно, что опоры на один только разум, пусть даже самый гениальный, и на классическую логику недостаточно. Настала пора включить в научную рациональность опыт. Рационализм подвергся критике сторонников сенсуализма (от лат. sensus – чувство). При этом основным направлением удара стало положение о врожденных идеях.
Сенсуалисты, к которым принадлежали П. Гассенди, Т. Гоббс, Дж. Локк, П. Гольбах, К. Гельвеций, Д. Дидро, а также Дж. Беркли и Д. Юм, оспаривали этот тезис, заявляя, что «нет ничего в разуме, чего бы не было в чувствах». Разум чист до тех пор, пока его не заполнят опытные данные, переработкой которых он и должен заниматься. Но если нет несомненно истинных врожденных идей, если человеческий разум «чистая доска (tabula rasa)», на которую накладываются впечатления от окружающего мира, то с чего тогда следует начинать познание и что считать критерием истины?
Попытка ответить на этот вопрос была предпринята в рамках индуктивистского подхода (от лат. Inductio – наведение) к научной рациональности, в котором основным методом науки считается умозаключение от фактов к общей гипотезе. Основы такого понимания науки были заложены английским философом Фрэнсисом Бэконом (1561–1626) в трактате «Новый органон».
Бэкон предложил реформу научного метода: очищение разума от заблуждений («идолов»), обращение к опыту и обработка его посредством индукции, основа которой – наблюдение и эксперимент. Таким образом, в этой модели научной рациональности определяющим критерием обоснованности научного знания выступает непосредственно связанный с человеческой чувственностью опыт, а функции разума и связанной с ним логики сводятся к установлению зависимости различных по степени общности выводов от фактов, полученных опытным путём. Однако уже Дэвид Юм (1711–1776) осознал, что выводы, полученные на основе индукции, не имеют доказательного значения.
Иными словами, Юм утверждал, что наши знания, в том числе и эмпирическое естествознание, основываются на индукции, но причины наших чувственных «впечатлений» непостижимы, и наше опытное знание, следовательно, представляет собой нечто вроде «животной веры». Дальнейшие исследования индукции привели во второй половине XIX в. к научному заключению о недостаточной логической обоснованности индуктивного заключения. Эта проблема не имела удовлетворительного решения, хотя предпринимались попытки ввести в индуктивистскую модель вероятность.
Спустя столетие, в середине XX в., проблеме научной рациональности придали новую остроту работы Карла Поппера (1902–1994), философская концепция которого именуется критическим рационализмом. Во многом, следуя индуктивистскому методу, Поппер утверждал, что опытные данные должны составлять основу научного познания. Но опытные факты ни в коей мере не могут, по его мнению, служить критерием истинности научных теорий.
Таким критерием может выступать не эмпирическая доказуемость теории, а её опровергаемость, т.е. научная теория является действительно научной тогда и только тогда, когда она допускает класс мыслимых эмпирических ситуаций, которые могли бы её опровергнуть. Научная теория – принципиально фальсифицируемая теория, всё иное – лженаука.
«Издержки попперовского подхода к сохранению рациональности велики.
Первое, пытаясь преодолеть иррационализм юмовской «животной веры», Поппер вынужден признать принципиально предположительный характер научного знания – знание только догадка. Но разница между утверждением, что знание – разновидность животной веры, и утверждением, что оно является догадкой, не особо существенная.
Во-вторых, та модель рационального поведения, которую Поппер предлагает науке, настолько жесткая и упрощенная, что ни один реально работающий ученый не может ей следовать. Как замечал неоднократно ученик Поппера И. Лакатос, «в реальной науке не всякое опровержение ведет к отвержению теории. …
Можно также добавить, что хотя критическое отношение к получаемому знанию является одним из характерных признаков рационального научного мышления, в реальной науке присутствует и догматический элемент, который позволяет ученым, вопреки обнаруженным эмпирическим опровержениям и логическим противоречиям, продолжать сохранять приверженность теории…».
Работы Поппера привлекли внимание к проблеме научной рациональности, и в 60–70-х гг. появляется ряд исследователей, обогативших понимание научной рациональности. Среди них Т. Кун. И. Лакатос, П. Фейерабенд.
К примеру, Кун в своей работе «Структура научных революций» выдвигает парадигмальную модель научной рациональности. Согласно его теории, деятельность учёного рациональна только в той мере, в которой он руководствуется определённой парадигмой, матрицей, общепринятой в научном сообществе.
Под парадигмой при этом понимается несколько или одно выдающееся научное достижение, которое в течение какого-то промежутка времени принимается в данном сообществе учёных в качестве основы, базиса для дальнейшего развития науки. Пример такой матрицы – «Начала» Евклида, принимавшиеся в качестве основы геометрии на протяжении многих веков. Или, например, законы Ньютона в физике. Такая парадигма упорядочивает научную деятельность, вводит её в определённое русло.
Научная рациональность становится исторически определённой, перестаёт быть какой-то вневременной, абсолютно независимой от социокультурного контекста реальностью. Она становится, если так можно сказать, более диалектичной, ибо доминирующая в науке рациональность оказывается теснейшим образом связанной с иррациональностью. Всё это ставит науку в один ряд с другими видами человеческой деятельности. И в этом, безусловно, есть рациональное зерно.
(Титаренко, И. Н. Философия познания и теория истины : учебное пособие, Издательство Южного федерального университета)
