Философия вступает в сложные и неоднозначные отношения с такими формами производства знания, как наука и искусство. Сложность и неоднозначность этих отношений определяется претензией обозначенных практик на право вести речь о концепте. Поскольку не только философия может творить концепты (во всяком случае, этого признания требует от нас плюрализм мнений и этика толерантности), то возникает ситуация соперничества между философией, наукой и искусством в преимущественном праве быть концептуальной практикой.
В первом приближении эту проблему можно рассмотреть с точки зрения разной содержательной насыщенности производимых концептов. Другим вариантом решения возникшей проблемы может являться разная форма используемых концептуальных образований. Так или иначе, мы остаемся в рамках двойственности и исходной простоты при решении вопроса о статусе концепта в рамках философии, науки или искусства.
Возможно, философия «разрывается» между аналитикой (стихия науки) и креативностью (стихия искусства) в своем рефлексивном движении к основаниям данных практик. Однако критики философии отказывают ей в праве на рефлексию, причем делают это таким образом, что философия является «не более чем рефлексией». При этом вполне очевидны претензии философии на творчество концептов, на создание чего-то принципиально нового. Но как можно создавать нечто новое в философии, когда последние две с половиной тысячи лет на ее территории не происходит ничего принципиально нового (парадоксально, что это признают сами философы). Здесь возникает еще одна «точка разрыва» (терминология М. Фуко), сингулярная поверхность убегания для философии в попытках обрести себя.
В этом контексте между искусством, наукой и философией возникают весьма напряженные отношения. Ни одна из названных практик не имеет преимущество по отношению к другой, и, казалось бы, они занимаются разными вещами. «Истинная цель науки – создание функций, истинная цель искусства – создание чувственных агрегатов, а цель философии – создание концептов». И в том, и в другом и в третьем случае речь идет о творчестве, производстве, создании чего-то нового. Возможно ли, что концепт «творчество» будет общей строительной площадкой и для науки, и для искусства, и для философии? Творчество окажется своего рода «плато», смещения и трещины на поверхности которого и сделали возможным появление таких форм мировоззрения, как наука, искусство и философия.
Данная точка зрения радикально меняет изначальный «расклад» при определении места науки, искусства и философии в традиционной человеческой культуре. При этом не следует забывать, что многие ученые, художники и, конечно, философы с самых древних времен признавали тот факт, что за их практиками (текстами) стоит нечто большее, что они не в силах назвать, но что повелительным образом доминирует. Возможно, философию нужно защищать от добровольных помощников и союзников, таких, как наука и искусство. В математике есть понятие «пространство Римана».
Особенностью данного типа пространства является то обстоятельство, что в соответствии с его функциями происходит образование неких «малых частичек», присоединение которых может создать своего рода бесконечность. Примерно таким же образом формируется «дурная бесконечность» философского дискурса, вмещающего в свое пространство разрозненные и в сущности избыточные «частички» других дискурсивных практик. В результате философия теряет собственную «землю», происходит процесс детерриториализации, встает большой философский вопрос о «собственном» философии. Действительно, что есть философия в ее самости, в ее подлинности, насколько она самостоятельна в качестве дискурсивной практики, особенно в современной ситуации производства знания?
Более чем очевидно, что с момента своего становления философии приходилось преодолевать соблазн быть только искусством («искусством жить с мыслью о смерти», как предлагал Сократ, или «искусством удивляться», как говорил Аристотель) и при этом она не переставать претендовать на статус науки («философия как строгая наука», Гуссерль). Эти добровольные союзники и помощники (наука и искусство) сделали для философии то, что всегда стоит за «благими намерениями», они размножили ее концептуальное ядро, сделали философию недостаточной и в определенном смысле слова вторичной (из-лишне рефлексивной) по отношению к первичности перцепта и аффекта. Теперь философия лишь «объясняет» то, что сама не в силах производить. «Та дисциплина, которая возложила бы на себя миссию следовать за творческим движением, сама отказалась бы от роли творца. Всегда было важно не сопровождать смежное движение, но создавать свое собственное».
С одной стороны, мы должны признать избыточность, чрезмерность и навязчивость защитников, их повелительное вмешательство в обстоятельства нашей жизни (применительно к философии в процессе ее становления), с другой же стороны, всегда есть «место преступления» (термин Ж. Бодрийяра) – пространство производства смысла (или истины), которое возникает всегда только в борьбе, в процессе утверждения собственной «истины». В этом плане искусство и наука – действительно защитники философии, поскольку постоянно вступают с ней в противоречивые и конфликтные отношения, вступают в «борьбу за истину». У них разное оружие и разные аргументы, но это уже «вопрос техники», и он требует отдельного рассмотрения.
(Концептуальная философия: учебное пособие, Еникеев А.А., Нижний Тагил: Нижнетагильская государственная социально-педагогическая академия)
