Довольно сложно сформулировать что такое знание. Методология рассматривает знание как знание о чём-либо, о некоторых объектах и классах объектов, и, следовательно, она берёт знание в плане его содержания. Однако методология не может абстрагироваться от того обстоятельства, что это знание является знанием некоторого субъекта, который его получил или который им оперирует.
Нам надлежит сделать некоторые уточнения. Прежде всего – о том, как достигается истинное знание и о мире, и о сущности человека. Помимо этого – являются ли науки основным источником достоверных знаний?
Наконец, следует ли классифицировать различные формы знания?
Рассматривая многообразие форм знания, А. Л. Никифоров предлагает выделять формы знания, выясняя «его связи со способами деятельности человека – практической, духовно-практической и теоретической».
Дальнейшая дифференциация позволяет выделить духовно-практическое знание, посредством которого аккумулируется и осознается социальный опыт.
Обыденное знание сформировалось на заре общества, позволяя получать сведения об окружающем человека мире. Обыденное знание опирается на повседневный опыт, не структурированный и не систематизированный: приготовление обеда, нормы гигиены, рецепты народной медицины, приметы и суеверия (например, есть из треснутой посуды к несчастью; в новое жилье первой запускают кошку; свистеть в доме нельзя – деньги просвистишь, т.е. к пустоте; в новом месте бросить монетку в воду, чтобы вернуться; студенческие приметы (например, ругать во время экзамена) и пр.
Иначе здравый смысл можно определить как формирующиеся под влиянием жизненного опыта представления о мире и о себе. Поскольку эти представления довольно жестко отбираются, то в ареал здравого смысла попадает знание, адекватно отражающее среду деятельности человека и соответствующее его формам практики.
Понятие «здравый смысл» довольно широкое по объему, вместе с тем здравому смыслу системно не обучают. В повседневной деятельности, коммуникации он осваивается подобно тому, как человек осваивает родной язык. В сознании человека мир впервые предстает именно в понятиях и формах здравого смысла.
Философской основой здравого смысла является наивный реализм, представляющий собой «стихийно-материалистическое миропонимание, свойственное каждому человеку убеждение в том, что все предметы существуют независимо от человеческого сознания. Однако наивный реализм не является последовательным, теоретически осознанным научным мировоззрением».
Таким образом, наивный реализм не учитывает сложного и диалектического пути познания этого мира.
Художественное знание опирается на знаковые системы разнообразных видов искусств и выявляет ту существенную особенность, что искусству нельзя научиться по учебнику. Знаменитый немецкий философ Ф. Шеллинг отмечает, что «отношение большинства людей к искусству напоминает отношение к прозе мольеровского Журдена, который удивлялся, как это он всю свою жизнь говорил прозой, сам того не подозревая.
Очень немногие задумываются над тем, что уже язык, посредством которого они изъясняются, есть совершеннейшее произведение искусства. … Того, кто вообще не желает подпасть под влияние искусства и испытывать его воздействие, считают грубым и необразованным».
Искусство наполняет жизнь каждого человека: мы читаем книги, слушаем музыку, посещаем музеи, смотрим кинофильмы и театральные спектакли, сами играем на музыкальных инструментах, поем, танцуем. Искусство обогащает жизнь человека, делает его жизнь интереснее, счастливее.
Оно обращено к чувству человека и воздействует на него с большой силой, воспитывая через любовь к прекрасному нравственные качества.
Мы нередко сталкиваемся с тем, что произведение как бы завораживает. «Две с половиной тысячи лет назад в Древней Греции художники Зевксис и Паррасий поспорили, кто лучше напишет картину. Собрались зрители и живописцы предстали перед публикой. Каждый держал картину, скрытую под покрывалом. Сначала Зевксис откинул покрывало, и собравшиеся увидели спелую виноградную гроздь. Слетевшиеся птицы начали клевать ягоды. Зрители пришли в изумление. Настала очередь Паррасия.
Все ждали, когда он снимет покрывало, но Паррасий сказал: «Это покрывало написано на картине, я не могу его снять». Зевксис признал себя побежденным…».
Формой существования художественного знания является художественный образ, главной особенностью которого является самоочевидность и убедительность вне и независимо от любого доказательства. Тем не менее отрицать гносеологическую ценность искусства было бы неправильно.
«Знания, переданные с помощью художественных образов, – необходимый компонент исторического сознания, которое важно не только для понимания прошлого, национальных традиций, но для воспитания чувства ответственности за современную действительность».
Наконец, обратим внимание на теоретическую форму знания, основой которого является процесс получения нового знания, связанный с осмыслением результатов предшествующего развития. Безусловно, таким процессом является научное исследование, которое руководствуется осознаваемыми и формулируемыми самим исследователем целями.
Знание, полученное человеком, всегда предполагает последующую деятельность по его пониманию, усвоению, по его развитию, по его использованию. Знание всегда является продуктом и одновременно предпосылкой целенаправленной и осмысленной деятельности человека.
В связи с этим можно сказать, что знание, в том числе и научное знание, всегда есть не только знание о чем-то, но и знание для чего-либо. Помимо того, культура задаёт направленность знания на определённый контекст функционирования, что отражается на строении знания и способах его получения.
Анализируя развитие научного знания, Б. Г. Юдин выделяет контексты, задающие относительно независимые друг от друга системы связей, в рамках которых и функционирует научное знание.
Во-первых, это контекст, в пределах которого каждый вновь получаемый элемент знания может рассматриваться с точки зрения его воздействия на мировоззрение, на обыденное сознание и т.п. Научное знание разделяет окружающую человека реальность и объясняет те или иные аспекты этой реальности.
В каждом конкретном случае мировоззренчески значимой оказывается та или иная единица научного знания. Однако тот факт, что такие «выходы» научного знания в сферу мировоззрения устойчиво воспроизводятся, как и то, что эту функцию выполняют особые социальные институты, свидетельствует о культурной нормированности взаимосвязей между научным знанием и мировоззрением. В связи с этим можно вспомнить, что первое существенное внешнее проявление новоевропейской науки носило мировоззренческий характер.
Во-вторых, контекст образования, в котором любой полученный элемент знания постепенно будет включён в ту или иную сферу исследований.
При этом в ходе собственного развития науки меняются ее внешние связи, её статус и трансформируется понимание знания. С утверждением науки статус знания как объяснения или совокупности объяснений преобразуется и формируется как система логически последовательная, дающая обоснованное представление о том или ином фрагменте действительности. Иначе говоря, происходит формирование теоретического знания.
Своеобразие такого положения заключается в том, что можно эволюцию науки рассматривать не только как постепенную смену теорий, но исследовать возникновение и способы решения логически связанных друг с другом проблем. Такая позиция дает возможность обратить внимание на потенциальные направления динамики научного знания.
В-третьих, следует обратить внимание на контекст практического приложения знаний. Речь идет о том, что в практической сфере находит применение каждый элемент нового научного знания, позволяющий решать задачи в практической плоскости. Наиболее показательным примером является, пожалуй, взаимодействие науки и техники. Анализируя отношения науки и техники, мы можем сделать вывод о том, что, с одной стороны, техника является исторически первой сферой, а с другой, постепенно получил статус главенствующей сферы широкого и социально организованного приложения научных знаний.
Такому положению способствовало становление экспериментальной науки. Любое теоретическое построение, насколько совершенным оно ни было, трактуется как бесплодная спекуляция, если оно не может эффективно контролироваться эмпирическим материалом. Эта норма обладает как методологической, так и культурной значимостью, поскольку через ее посредство обеспечивается принципиальная возможность практического приложения знания.
Можно отметить, что задаваемая культурой возможность эффективного функционирования элемента научного знания в контексте практических приложений прямо не зависит от включенности этого элемента в законченную теорию. Данный элемент вступает в специфические для данного контекста практических приложений системы связей и отношений, которыми и определяются возможности его функционирования в этом контексте.
В каждом из рассмотренных контекстов раскрывается особый смысл научного знания, но ни один из контекстов в отдельности, ни все они в совокупности не исчерпывают до конца смысл этого культурного объекта. Ориентируясь на требования, исходящие из контекстов своего функционирования, познавательная деятельность вместе с тем остаётся автономной.
Научное познание направляется внутренними импульсами, оно обладает собственными содержанием, но эти импульсы, это содержание не позволяют ему замыкаться внутри себя, а напротив, влекут его вовне.
(Титаренко, И. Н. Философия познания и теория истины: учебное пособие, Издательство Южного федерального университета)
